ТАК ЭТО БЫЛО

НАСИЛЬСТВЕННОЙ   ТОТАЛЬНОЙ    РЕПРЕССИВНОЙ  ДЕПОРТАЦИИ                                                     БЫЛИ     ПОДВЕРГНУТЫ:

КОРЕЙЦЫ

- 1935, август 1937 гг. с Дальнего Востока

КУРДЫ

- ноябрь 1937, ноябрь 1944 гг. из Азербайджана, Армении, Грузии

НЕМЦЫ

- 28 августа 1941 г. из Поволжья и других регионов СССР

КАРАЧАЕВЦЫ

- 2 ноября 1943 г. из Карачаевской автономной области

КАЛМЫКИ

- 28 декабря 1943 г. из Калмыцкой АССР

ИНГУШИ

- 23 февраля 1944 г. из Чечено-Ингушской АССР

ЧЕЧЕНЦЫ

- 23 февраля 1944 г. из Чечено-Ингушской АССР

БАЛКАРЦЫ

- 8 марта 1944 г. из Кабардино-Балкарской АССР

КРЫМСКИЕ ТАТАРЫ

- 18 мая 1944 г. из Крымской АССР

МЕСХЕТИНСКИЕ ТУРКИ

- 14 ноября 1944 г. из Грузии

ХЕМШИДЫ

- ноябрь 1944 г. из Грузии

ГРЕКИ

- 27 июня 1944 г. из Крыма, июнь 1949 г. из Грузии

И ПРОЧИЕ  СОВЕТСКИЕ   НАРОДЫ,   начиная   с   1919  г.

ТАК

ЭТО

БЫЛО

НАЦИОНАЛЬНЫЕ  РЕПРЕССИИ В  СССР

1919-1952   годы

Российский Международный фонд культуры

Москва: «Инсан», 1993

ББК 94.3:84 А/Я

Т15

Составитель, редактор, автор предисловия, послесловия, воспоминаний, примечаний  и  комментариев  Светлана АЛИЕВА

Художник Зарема ТРАСИНОВА

Так это было: Национальные репрессии в СССР. 1919-1952 годы: Худож.-док. сб./ Ред.-сост. С.У.Алиева.

ISBN 5-85840-262-3

ISBN 5-85840-261-5

В этой книге впервые с помощью документов, статистических данных, исторических фактов, личных воспоминаний и свидетельств, публицисти­ческих размышлений, произведений народного творчества, прозы, поэзии и драматургии   воссоздается  целостная  картина национальной репрессивной политики  в  СССР  –   правдивая  послереволюционная  история  нашего Отечества.  Читателю предоставляется возмож­ность выработать собственное понимание  советской  национальной   политики и сформировать отношение к «наказанным» Сталиным народам, разобраться в последствиях содеянного.

0902020000-002

Т ——————–Без объявл.                                                            ББК 94.3:84 А/Я

4Г4(03)-93

ISBN 5-85840-262-3
ISBN 5-85840-261-5

© Светлана Алиева, составление, предисловие,

послесловие, воспоминания, комментарии, примечания, 1993.

© Зарема Трасинова, художественное оформление, 1993.

ВЕЛИКАЯ  ПЕЧАЛЬНАЯ

МОЛЧАЛИВАЯ  ВТОРАЯ

ЖИЗНЬ   НАРОДА!

Ольга Берггольц

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Эта книга затевалась бесхитростно – предполагалось собрать стихи и прозу, посвященные депортации отдельных советских народов. Не­большой сборник художественных произведений, написанных пред­почтительно представителями самих НАКАЗАННЫХ НАРОДОВ, как назвал их известный историк Александр  Некрич.

Однако очень скоро обнаружилось, что таких произведений нет, если не считать написанных уже после 1985 года.

Почему?

С этого “почему?” и  начала складываться предлагаемая вашему вниманию книга, полная для самого составителя неожиданных вопро­сов, открытий и размышлений. Ими я и хочу с вами поделиться прежде, чем вы начнете читать летопись фактов, событий, страданий, – а в сущности КНИГУ НАЦИОНАЛЬНОГО ВЫЖИВАНИЯ.

Собственно, удивляться, почему у депортированных народов нет литературы о пережитом насильственном выселении, советскому че­ловеку не приходится: для него это вопрос риторический – просто потому, что писать о “преступных народах” было запрещено. Им самим о себе и другим о них. Цензура не пропускала в печать даже их имена-названия. Ну, а уж если и возникала такая необходимость, то только в ключе официального государственного обвинения, как об изменниках родины, предателях, диверсантах, шпионах, бандитах и прочее в том же роде. Так, как, к примеру, писали о крымских татарах в своих, отмеченных Сталинской премией романах Петр Павленко и Аркадий Первенцев, а следом за ними им подобные о  всех народах, попавших в немилость правительства.

Но неужели, все-таки не было исключений?

В печати, гласно – не было. Вся литература, изданная до депорта­ции этих народов, и не только художественная, была изъята из обра­щения, уничтожена, запрятана в архивы и секретные отделы, в разнообразные тайники. В вышедшей позднее эти этносы с их исто­рией, жизнью, бытом, искусством вычеркивались либо подменялись другими. Изымались из памяти людей, из энциклопедий, справочни­ков, учебников, научных  трудов, из статистики – словом, все подчиня­лось (если перефразировать известное сталинское изречение “нет человека – нет проблем”) формуле: “Нет народа – нет проблем”. Как тут не вспомнить о манкуртизме – насильственном уничтожении памяти, о чем  рассказал  человечеству в ХХ столетии  великий киргизский писатель и мыслитель   Чингиз Айтматов.

Писатели, не погрешившие против правды,  либо прятали свои произведения в дальний ящик стола, либо поступали подобно Юрию Либединскому. Этот честный и хороший русский писатель знал и любил кавказские народы, изучал и переводил их фольклор и еще до войны, то есть до депортации карачаевцев, начал писать о них роман. Создал значительное  в советской романистике художественное полотно: ро­ман-трилогию “Горы и люди”, “Зарево” и “Утро Советов”  -  не оценен­ное по заслугам, несмотря на то, что писатель пошел на вынужденный компромисс и назвал народ “веселореченцами”, сохранив конкретную карачаевскую историю, их сказания, мифы, имена и были. Этот ро­ман, изданный в годы, когда карачаевцы пребывали на спецрежиме в выселении, очень порадовал изгнанный народ и поддержал их дух. Они узнали себя в романе – всем другим народам осталось неведомым, о ком шла речь.

Задолго до эпохи гласности написал свою повесть “Декада” выдающийся советский поэт-переводчик, редкий знаток поэзии народов Кавказа и Средней Азии Семен Липкин. Он спрятал репрессированные северо-кавказские этносы  под прозрачно вымышленным именем “тавлары”, что переводится с карачаево-бал­карского языка (таулула) “горцы”. Да так и оставил, опубликовав повесть в конце 80-х годов. Но художник имеет право на вымысел, и С. Липкин, восполь­зовавшись, быть может, конкретикой депортации балкарцев, воссоз­дал типичную в своей подлинности картину насильственного выселения некоего горского народа в контексте его культурного бы­тия, в исторически сложившемся сообществе с другими, соседствую­щими этносами. Здесь писатель достиг желаемого художественного обобщения, скоординированного жизненной правдой: так же точно происходило выселение и других народов СССР. С той лишь      раз­ницей, что иные жили не в столь недоступных горах, да объяснялись с ними гораздо лаконичнее, да на сборы давали меньше времени – не два часа, скажем, и даже не час, а десять минут. Десять минут! – чтобы взять в дальнюю и неведомую дорогу на неизвестный срок самое необ­ходимое.

Плотную пелену умолчания первым и пока единственным прорвал Анатолий Приставкин в своей повести “Ночевала тучка золотая…” -  и впечатление от показанного им было ошеломительным. Но читателя потрясло не столько мельком описанное – в воспоминаниях солдата-энкавэдэшника – неожиданное, коварное и насильственное выселение горцев, сколько казнь ни в чем неповинного беспризорного мальчика таинственными, скрывающимися в горах горцами. Страшный, но вер­ный символ – вследствие всякого злодеяния  гибнут самые невинные и незащищенные.

И хотя после 1985 года о многом стало возможным сказать, откры­лись архивы, и правда стала выкарабкиваться из-под завалов лжи;

хотя депортированные народы подняли голос и потребовали возвраще­ния своих гражданских прав;

хотя был принят ряд гуманных постанов­лений в Верховных Советах СССР и РСФСР,

- запрет на доброе слово об этих народах, вероятно, по инерции продолжает действовать.

Ина­че чем можно объяснить, к примеру, такой незначительный, но крас­норечивый и один из многих факт, что в информации ТАСС  о пребывании Гельмута Коля по приглашению президента СССР М.С.Горбачева в 1990 году на древней земле Карачая  в Архызе было написано: “в переводе с языка местного населения” Архыз… и далее – неверный перевод в рекламно-туристском, опереточном стиле. И дело не столько в допустимом, хотя и непростительном для профессионала незнании заезжим журналистом правильного перевода. Дело в замал­чивании имени народа, спрятанного за эвфемизмом “местное население”. Но если “местное население” не только имеет свой язык, но еще и издавна наделило данную землю названием на своем языке, значит это не просто “местное население”, а народ, нация, и в цивилизованном, правовом государстве его должно уважать. Тем более, когда пользу­ешься его гостеприимством.

Приученный ко лжи и системе секретности советский человек при­вык высматривать, угадывать за парадными словами и декорациями истинные намерения власти. Какой вывод может сделать травмиро­ванный народ из данного факта? Если имя народа замалчивается, значит, он по-прежнему “неугоден”, с него не снято клеветническое сталинское обвинение,  по которому он был подвергнут репрессивной депортации… Получается, что, официально сняв с имени карачаевцев грязное пятно клеветы, правительство, – а ТАСС является его выразителем, – строит насчет этого народа другие планы. В строгой секретности.

Но была и другая литература о депортированных народах. За рубе­жом о них писали и – немало. Издавались книги – исследования, рассуждения, размышления, пронизанные сочувствием к изгнанни­кам. Не буду называть имена их авторов, исполненных самых благих намерений сказать правду, помочь гонимым народам. Но взгляд из-за рубежа сквозь призму личностного понимания и политических сооб­ражений, искривленный густым туманом путаной или лживой инфор­мации видел не ту картину, что была в действительности. И как ни парадоксально, их авторы своим желанием помочь, поддержать лишь усугубляли положение “наказанных народов”, подтверждая и усили­вая огульные сталинские обвинения этих этносов в измене родине, в антисоветских настроениях и действиях. За что могли быть так нака­заны Сталиным целые народы, задавались вопросом наши зарубежные друзья и отвечали согласно своим интересам и нормальной логике: за антибольшевистское, антисоветское национально-освободительное движение. А ведь его не было. Не было! Индивидуальные антисоветские, антисталинские   протесты  были,  как  у  всех  советских народов. А  общенародного национально-освободительного движения  – нет, не было!   Но никто по сей день нигде – ни на родине, ни за рубежом – не догадался дать слово представителям самих этих народов. Спросить у них – что это было?  За что их наказа­ли? Как это было не в домыслах и вымыслах, а в реальной действи­тельности? Пора, наконец, опровергнуть живучую официальную  концепцию мотивированности  тотальной репрессивной депортации “наказанных народов”, “юридическую обоснован­ность” сталинской акции.

Спросить у самих народов?

Но прежде надо выяснить, какие на­роды подвергались в нашей стране депортации как главной, ведущей, определяющей части  репрессии.

Разбросанные по всей перестроечной печати сведения – информа­ция, статистика, статьи, воспоминания, документальная проза, жи­вые свидетельства – показывают, что различным формам депортации в СССР были подвергнуты все без исключения народы. Но по разным мотивам, в разное время и выборочно. По мотивам политическим – представители различных некоммунистических партий и движений, существовавших у того или иного народа. По мотивам социальным и классовым за якобы враждебные настроения к рабочему классу и крестьянству – дворяне и, разумеется, «гнилая интеллигенция», осмеливающаяся «не понимать» и   даже критиковать политику властей,  город­ские богачи-ремесленники и купцы, деревенские богатеи-кулаки и с ними середняки, всякие прочие,  не подходящие новому миру сосло­вия. По разнарядке -  в каждом этносе: нации,  народе,  народности, национальности,  национальном меньшинстве…

Расчистка советского общества по этим принципам и показателям началась  в 1919 году с тотальной  расправы  над  казачеством, и только после полной победы колхозного строя в 1934 году Сталин приступил к плановому формированию “новой, социалистической нации”,  в кор­не отличающейся, согласно его теории, от  “старой, буржуазной на­ции”.    Теория революционного преобразования  нации  была  им завершена,  началось ее практическое, плановое претворение в жизнь.

Говорят, где-то в архивах, в потаенных папках Сталина хранится список народов, подлежащих ассимилированию, растворению в дру­гих национальностях, изъятию, смешению и исключению из памяти человечества. Не знаю, не видела. Но сюжет национальных депорта­ций имеет свою железную последовательность, продиктованную теорией обязательного слияния через сближение и конечной выработки некоего общего языка новой нации. Языка, «который не будет ни вели­корусским, ни великонемецким», никаким другим из известных, а неким новым.   Замах вырисовывается космический – самому Богу не угнаться за таким волевым    и распорядительным преобразованием человече­ского сообщества. Судите сами.

Но сначала заметим, что было несколько типов репрессивных  депортаций: по секретным каналам НКВД,  тайные и объявленные;  по  указам  Пре­зидиума  Верховного Совета  либо  постановлениям Государственного Комитета Обороны  (сопровождаемым стаей разъяснительно-распорядительных бумаг от Совнаркома, НКВД и их местных органов власти) -  обвинительные  и “тихие”,  негласные;  и наряду   с ними  плановые-кадровые, вербовочные  –  по сути насильственные, но   как бы добровольные – депортации  под  видом фанфарно-праздничных кампаний с демонстрацией заботы о народе. Все было вполне логично и просто,  все  объяснялось  нуждой:  освобожденное  место  обитания обвиненного и насильственно пересе­ленного народа необходимо было заполнить новой рабочей силой, и все средства пропаганды громко, а все средства НКВД тихо были направ­лены на организацию “добровольного” порыва помочь и спасти, на выезд в области объявленного “бедствия”. Так образовывалось встреч­ное движение-миграция немалых масс населения.   Многие из них получили даже вдохновенное отражение в советском искусстве, на­пример, в кино, не говоря уже о литературе. Скажем, великая стройка коммунизма – Комсомольск-на-Амуре или широкое движение молодых женщин-”хетагуровок” на Дальний Восток, а позднее, на целину: требовалось закрепить работников на новых местах поселения, а не­вест не хватало. Получались порой обаятельные вещи, даже вошед­шие в классику советской многонациональной культуры. К примеру, роман “Мужество” Веры Кетлинской или кинофильм “Поезд идет на Восток”. В этих произведениях обязательно демонстрировались фак­ты нехороших (диверсионных, вражеских и прочих в том же роде)  проявлений осужденного по вине национальной принадлежности на­рода. Кто,  к примеру, мешал строить Комсомольск-на-Амуре?  Ко­рейцы и китайцы…

Если строго следовать исторической правде, эксперимент по формированию “новой, социалистической нации” в СССР начался с фанфарного объявления в нашей стране еврейской государственности – создания Еврейской автономной области в Биробиджане на Дальнем Востоке. Был организован массовый выезд евреев с Украины и России на Дальний Восток. Чуть позже, в 1934-35 годах, дальневосточным абори­генам корейцам, широко привлекавшимся царским правительством на территорию империи для освоения ее огромных незаселенных про­странств, было предложено новое место поселения – Казахстан,  где  в результате раскулачивания и коллективизации  погибло от организо­ванного голода        и сбежало в Китай около 4 миллионов коренного насе­ления. Корейцам сулили, как водится, золотые горы, соблазняли невиданными возможностями, одновременно вынуждая их покинуть насиженные места. Состоялся первый организованный массовый вы­езд корейцев с Дальнего Востока в Казахстан. В 1937 году их уже не уговаривали, но, дав сутки на сборы, выгребли остатки корейцев, а заодно и китайцев с Дальнего Востока в Зауралье  и Среднюю Азию. Теперь уже, как положено, по обвинительному Указу, который, однако, не был предъявлен народу и  засекречен по сей день.

Навстречу эшелонам с корейцами на Дальний Восток шли составы с организованной рабочей силой, не только заключенными, но и воль­ными из России.

Процессы и аресты не отвлекли власти от решения поставленной грандиозной задачи. После Дальнего Востока пришла пора расчистки Кавказа. Этот благословенный край нужно было освободить от “лиш­них”, по мнению Сталина, народов. Начали с курдов, предварительно ликвидировав курдскую автономию. Сегодня уже прочно забыли о том, что курды  ниоткуда не пришли на территорию Армении, Грузии и Азербайджана. Когда по Туркманчайскому миру, заключенному между Россией и Персией хлопотами дипломата А.С.Грибоедова, а чуть позже между Россией и Турцией, проводилась граница, в пред­елы Российской империи попала часть древнего Курдистана и часть Турции. Не курды и не месхетинские турки жили на земле Азербай­джана, Армении и Грузии, а эти три советские республики заняли часть земли древнего Курдистана, а затем и Турции, изгнав в 1937 и 1944 годы не  поддавшихся  ассимиляции  курдов и турок.

Насильственное, обвинительное, грубое выселение курдов и турок происходило по Указам, не объявленным этим народам и не известным им  по сей день.

За ними, в 1939-1940 годах массированно “очищались” от “старой, буржуазной нации” Молдавия-Бессарабия, Западная Украина и За­падная Белоруссия, Латвия, Литва и Эстония. До 75 процентов коренного насе­ления, обвиненного в антисоветских настроениях, было выдворено из родных мест без оглашения Указов и Постановлений, по системе об­щего приказа по НКВД. И также массированно освобождавшиеся рай­оны заполнялись выселенцами из России.

Как ни страшно это говорить, но Великая Отечественная война помогла Сталину в реализации задуманного устройства советской на­ции. Она предоставила ему возможность мотивированно объявлять изгнание с родной земли балкарцев, карачаевцев, чеченцев, ингу­шей, крымских татар и калмыков. Их всех обвинили в измене родине, даже тех, до чьей территории враг не дошел, и тех, кто сражался с ним на фронте. Задолго до прихода оккупантов были приняты срочные ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЕ меры в отношении советских немцев По­волжья, а также всех тех, кто представлял    в СССР зарубежную диас­пору, – финнов, иранцев, поляков, венгров, румын, чехов, болгар, шведов и проч.

Всех – на восток и на север. В Казахстан, в республики Средней     Азии,  в Сибирь,  туда,  где требовалась дешевая рабочая сила, где обеспечивалось смешение языков и народов.

Одновременно с расчисткой западной окраины СССР, Кавказа и Поволжья началась тайная операция по переделке России и Украины. Помните – общим языком не будет великорусский язык!

Из разоренных войной русских, украинских и белорусских дере­вень началось массовое переселение в Поволжье и на Кавказ, на бога­тые, плодородные, ухоженные и благодатные земли, в обустроенные села, в целые дома и усадьбы со скотом. Избедовавшиеся крестьяне с государственной помощью целыми колхозами двинулись в обетован­ные края  из исконно русских областей Нечерноземья. Вот когда и почему началось опустошение Смоленских и Вологодских, Псковских и Новгородских, Костромских и Ярославских, Орловских, Курских, Тульских деревень.

Много внимания было уделено очищению Крыма от всех неславян­ских народов и заселению его русскими и украинскими крестьянами. До начала 90-х годов Крым нуждался в рабочих руках и вербовал их повсюду, в то же время выстраивая всевозможные препятствия воз­вращению домой, к могилам предков крымским татарам, крымчакам, караимам, грекам, армянам…

Где-то на дорогах депортации потерялся народ, выселенный в 1944 году из Грузии, – этническая группа, чье существование отражено в ряде правительственных указов и постановлений. Правда, именуются они в них по-разному: хемшилы – хемшиды – хемшины. Никаких следов этого народа мне не удалось найти, даже узнать, как они пра­вильно назывались.

Последними де-факто бесцеремонно, но узаконенно – без объявле­ния Указа, выселялись, вслед за крымскими, депортированными в 1944 году, понтийские греки – со всего побережья Черного моря и из Грузии. Это случилось в 1949 году. Следом шла широко организован­ная кампания по борьбе с космополитами, предваряющая полную депортацию евреев. Затем планировалось освободить Кавказ с его богатейшими нефтяными ресурсами от азербайджанцев…

Всего исключительно по «вине» национальной принадлежности то­тальной депортации было подвергнуто 11 народов, не считая хемшидов: корейцы, курды, немцы, карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, греки и месхетинские турки. Прочие народы – частично, обвиненные по другим статьям. Они оста­вались в истории человечества и – пока – в советской истории. Тоталь­но же депортированным автохтонным народам предписывалось исчезнуть с карты СССР. Их не только вычеркивали из списка советских народов, о них не только запрещалось упоминать где бы то ни было. Им создавались такие условия физического и морального существования, которые неизбежно – и запланированно – должны были привести к их полному исчезнове­нию. Они подвергались систематическому, постоянному остракизму. Им запрещалось говорить на родном языке, а тем более писать – письменность изымалась из обращения. Петь, танцевать, иметь свою музыку, носить национальную одежду… Получающим паспорта детям настоятельно,  до угрозы и применения репрессивных мер рекомендовалось сменить национальность, выбрав себе любую, но “хорошую”. Была поставлена задача растворить эти народы в массе других, размазать их, ликвидировать тем или иным образом, – и некоторые успехи были достигнуты. Чтобы выжить физически, чтобы получить гражданские права и жизненные перспективы, дети, поддер­жанные родителями, меняли национальность. Очередная перепись давала желаемые результаты: число ненужных народов уменьшалось на глазах. Так что численность репрессированных народов в офици­альной статистике не совпадает с реальной: она значительно занижена по различным “государственным и политическим соображениям”.

Если смотреть правде в глаза, то выселение народов, названное вполне невинным словом “депортация”, на деле явилось настоящей репрессией – и притом жестокой. ДВЕНАДЦАТЬ этносов! – подверг­нутых тотальной депортации только за национальную принадлеж­ность: ты преступник, потому что курд, месхетинский турок, балкарец, ингуш… – это народы репрессированные. И в отношении их – будем честны! – был учинен подлинный ГЕНОЦИД, морально продолжающийся по сей день. Увы…

Народы, подвергнутые репрессии,  до 1957 года находились на спецрежиме, назывались спецконтингентом и спецпереселенцами. Они использовались на самой неквалифицированной, физически тяжелой    работе, из них составлялись трудармии, содержащиеся хуже и страш­нее, бесчеловечнее, чем лагеря заключенных, несравнимые порой даже с прославленными своими жестокостями фашистскими  концлагерями. Это – взрослые, трудоспособные мужчины и женщины. Остававшиеся    без кормильцев дети   и старики обрекались на голодную смерть.     Об   обра­зовании детей спецконтингента не очень заботились, невзирая на объявленное всеобщее образование. Те дети, которые учились, посто­янно подвергались в своих школах дискриминации со стороны учите­лей и учащихся. Прорваться к образованию спецпереселенческой молодежи  можно было только личным упорством и благодаря встрече с доброжелательными людьми. А люди, которые шли им навстречу, были редки – не всякий отваживался помочь репрессированному, ибо  рисковал собственным благополучием вплоть до утраты личной свобо­ды за  сочувствие отверженному. Не случайно, дабы лишить спецпе­реселенцев всякой поддержки, специальным указом было запрещено допускать профессионалов с высшим образованием к педагогической работе и на ответственные должности.

Невольно возникает вопрос, как выжили в созданных бесчеловеч­ных условиях эти народы? Как сохранили – все-таки и вопреки обсто­ятельствам – национальную общность? Об этом предстоит еще думать, но не последнюю роль здесь сыграла неизвестная большому миру самобытная национальная философия, проповедующая труд и ненасилие, отрицание озлобления, как,    к примеру, у балкарцев, ка­рачаевцев, крымских татар…

Заметим, кстати, что те граждане, которые организованно достав­лялись на места обитания депортированных народов, в  отличие  от   спец-   назывались просто переселенцами, состояли на учете и также находились  под присмотром комендатур, пока не приживались в но­вых для них краях.    И спец-  и просто переселенцы равно проходили испытание на выживание через голод, холод, тиф, малярии, дизенте­рии, столбняк… Далеко не всем, “добровольно” приехавшим в Крым, на Кавказ, в Поволжье из глубинной России, Белоруссии  и с Украины, нравилось на новом месте, но уехать им было затруднительно. Многие – особенно из Крыма и Поволжья – бежали,   по ночам, укрываясь, рискуя быть задержанными и обвиненными – осужденными. Возвра­щаться домой им было заказано, оседали  кто где мог. Так было зало­жено начало новому, все более и более увеличивающемуся сословию бичей  и бомжей с их жалким – рвущимся из самых недр вытоптанной духовности -  трагическим вопросом: “Ты меня уважаешь?”

“Вся страна сдвинулась с места!” – в бессмысленном романтическом захлебе писали газеты,  подавая сей факт как нечто положительное. Вдумаемся, наконец, что происходило в нашей стране.

Целые народы были сорваны с земли, на которой жили издревле. Рвались корни, вековые межнациональные взаимосвязи, нарушался устоявшийся порядок жизни, уничтожались традиции, налаженное хозяйствование. Переместившись в чужие, чаще всего неприемлемые по климату, природе, пище, образу жизни края, люди погибали, если не физически, то нравственно. Они отчуждались от земли и орудий труда, заболевали неизбежной болезнью равнодушия и апатии вре­менно живущего, утрачивали привычные, воспитанные в них мораль­ные устои – обретали психологию перекати-поля. Наступало полное безразличие – к земле, к труду, к результатам своих усилий. Разру­шался ДОМ, который заменялся ничейной коммуналкой, общежити­ем, бараком, палаткой, времянкой. “Наш адрес – не дом и не улица, наш адрес – Советский Союз”. Торжествующая, мажорная,   утверждающая радость мелодия, но в сущности какая мрачная по своему содержанию песня! Уничтожалось самое чувство ДОМА, которое заменялось официально одобренным, романтизированным культом бездомности, бродяжничества. Исчезало бесследно чувство ХОЗЯИНА – родной земли, участка и Отчизны. Что это значило?

Это был смертельный удар по генофонду всех без исключения на­родов СССР и особенно тех, кто был тотально репрессирован, подвер­гнут целенаправленному геноциду. Насильственное вживление в чужеродную этническую среду и непривычные климатические усло­вия ломали, уродовали генотип. Эти двенадцать народов были по­ставлены перед задачей выжить, были мобилизованы национальной бедой на защиту своего национального достоинства. Они оказались необходимыми звеньями в той цепи, которая обеспечивала целост­ность мира, держала его равновесие, скорректированное историей.

Это вызвало своего рода “пересортировку” народов на коренных, первосортных и “привозных”,  второго и третьего сорта. На главных, господствующих, и подчиненных, обслуживающих. Что, в свою оче­редь, породило вирус имперских эпидемий, которые широко распро­странились сегодня на многонациональном пространстве Советского Союза  и  следом     в Российской Федерации. Имперские, неизменно и обязательно агрессивные амбиции закономерно сталкиваются с национально-освободительной стихией -  вот что лежит в основе межнациональных конфликтов.

Это обусловило и привело к тому экологическому кризису, вокруг которого сегодня так много говорения и суеты, не ведущих к спасению.

Это был чудовищный, не осознанный до сих пор в полной мере удар  по экономике страны, запланированная долгодействующая эко­номическая диверсия, в последствиях которой мы никак не разберемся. В измученной войной стране бросались огромные средства на одновременный  вывоз-переброску не десятка, не тысячи, а сотен тысяч людей из одного места          в другое. Это высокая себестоимость депорта­ций и организации новых пунктов жилья. В опустошенных местах до привоза новой массы народа шло откровенное мародерство – разруше­ние брошенного добра. Что не уносилось – разорялось, уничтожалось вдребезги. Затем привозились новые поселенцы, которым негде было селиться, нечем, не из чего и нечего есть и пить, нечем работать. В местах новых поселений и спецконтингента и переселенцев начина­лись эпидемии, смерти. Ну, со спецконтингентом не церемонились -его гибелью были озадачены руководители всех рангов. А вот пересе­ленцам, с которыми тоже особенно не нянчились, все-таки вынуждены были спускать дополнительные немалые средства на выживание и обзаведение.  При циркуляции этих средств шло их попутное расхи­щение, в том числе и в геометрической прогрессии растущим аппара­том насилия и надзора, – а все вместе несло нарастающее общенародное обнищание. Это всего лишь прямой, непосредственный экономичесий урон, который еще предстоит подсчитать. Но дело не только в его размерах, а в том, что он, в свою очередь, становился тем камешком, что, вылетев из неосторожной руки, вызывает лавину, сметающую все на своем пути.

Это, наконец, варварская и чудовищная по своим последствиям национальная диверсия. Нельзя безнаказанно нарушать естествен­ный ход развития природы, а человечество – неотъемлемая его часть. Органичный протест непознанного и необъяснимого логикой нацио­нального чувства против насилия таит в себе неудержимые силы, в слепой ярости своей отнюдь не созидательные.

Эксперимент по созданию “новой, социалистической нации” путем депортаций и перемешивания советских народов продолжается по сей день фактическим закреплением сталинских акций.

Это проявляется и в утверждении – вопреки всеобщему националь­но-освободительному движению советских народов – псевдоинтернациона­листических идей. Пора осознать, что самое понятие “интернациональное” претерпело в результате официальной партий­но-сталинской национальной политики принципиальные искажения, что нет и не может быть ничего интернационального в отсутствии  и  в неуважении к национальному.

И в реальном поддержании в нашей стране национального неравен­ства – одни народы, наделенные административно-политическими правами, реально поставлены выше народов, которые либо узаконен­но “подчинены” им, либо вообще приравнены к бомжам. Народы “пер­вого сорта” заражены вирусом имперского отношения к прочим, которых разнообразно и непременно “мотивированно” подавляют и преследуют. Что и наблюдается   у нас сегодня в ряде межнациональ­ных конфликтов,  истоки которых находятся в “мудрой” сталинской национальной политике, а она сплошь и рядом обнаруживает себя сегодня.

И в тупом повторе в высших эшелонах власти – “не менять границы” национально-государственных образований, произвольно, волюнта­ристски проведенных Сталиным:   вот уж кто не стеснялся ликвидиро­вать и образовывать республики и автономии без всякого прислушивания к мнению этноса – что ему Конституция: бумажка, которую можно переписать.

И в беспомощно-”государственном” барахтании в искусственно созданных тем же Сталиным условиях существования советских наро­дов, предопределенно толкающих их на межнациональные конфликты.

И, наконец, вольное или невольное, осознанное или вынужденное “латание дыр” в экономической системе, опять-таки порожденное именно сталинской национальной политикой. Иначе чем объяснить, к примеру, такие общегосударственные, правительственные мероприятия, как то, что   на подъём, возрождение Нечерноземья, областей исконной России в прославление якобы дружбы народов направлялись в 70-80-е годы и в немалом количестве – с одновременным выделением  на это огромных средств  из  скудного государственного  кошелька – узбеки, киргизы,    таджики, азербайджанцы, которыми заселялись  Архангель­ская, Вологодская, Новгородская, Псковская, Вятская, Костромская, Ярославская и другие области; в Орловской открывались  районы, заселяемые армянами, а месхетинских турок разбрасывали (очевид­но, в целях сохранения национальной общности этого южного народа) по Смоленской, Тульской и другим областям, опустошенным и забро­шенным в результате массовых депортаций русского этноса в места, освобожденные от «наказанных» народов. Кстати вспомнить, и массовые вывозы на Дальний Восток, в основном в Амурскую область, туркмен в качестве недостающей там  рабочей силы…

Да, сталинский эксперимент по созданию “новой, социалистиче­ской нации” посеял страшные драконовы зубы, всходящие сегодня повсеместно   и непредсказуемые по разрушительному злу, которые они в себе несут.

Чтобы знать, куда идти человечеству, – впрочем, будем скромнее – нашей стране дальше, чтобы спасти ее от окончательного разрушения, надо попытаться воспринять уроки нашей тяжкой, рукотворной, из­насилованной национальной истории. Осознать содеянное и попра­вить, что еще можно поправить.

…Не найдя художественных текстов, я (с середины 80-х годов) стала искать, убежденная, что его не может не быть, фольклор, рожденный эпохой депортаций и геноцида этих народов. Кое-что удалось найти. Стала просить пере­живших написать воспоминания, поделиться своими размышлениями о том, что это было, рассказать о том, как живут эти народы сегодня, сейчас. Страницы эти пропитаны слезами и кровью, пронизаны неиз­бывной болью, продиктованы  кричащей  памятью  незаслуженных  обид  -  памятью, влившейся в гены детей и внуков. Нашла указы и поста­новления по позорному преследованию людей за национальную при­надлежность. Обнаружила в этом поиске ряд фантастически бесчеловечных по своей сути документов, свидетельствующих о ста­рании чиновников всех рангов выслужиться в выполнении” историче­ского задания”. Получила от писателей созданные в последние пять лет стихи и прозу, нашла и то, что было написано в 1944 году…

Репрессированные народы ВПЕРВЫЕ рассказывают о том, что с ними делали и как это было в действительности, а не в толковании советских историков и зарубежных политологов. Читатель получает возможность сам, независимо даже от моего видения, по представлен­ным в этой книге официальным и человеческим документам составить собственное мнение и о “наказанных народах”, – я очень  старалась смонтировать разнообразный материал так, чтобы по возможности воссоздать образ каждого народа в отдельности, – и о том,  КАК ЭТО БЫЛО  на  самом  деле, в реальности. Поэтому  я  назвала  книгу    ТАК ЭТО  БЫЛО

Одно мне представляется несомненным – эта книга лишь чуть-чуть приоткрывает дверь в засекреченный, замалчиваемый по сей день, мало известный  всем  нам  мир  запланированного  антинационального, антинародного насилия во имя придуманной теории. Она лишь слегка высвечивает намеренно затемненную грань нашей общей советской истории.

О, сколько еще впереди открытий! Сколько рассказов о националь­ных трагедиях советских этносов – от многомиллионного русского  до малочисленного  нивхского!

Светлана АЛИЕВА

Москва, май 1991

ИСТОКИ НАЦИОНАЛЬНЫХ РЕПРЕССИЙ В СССР

И. В. СТАЛИН[1]

Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, эконо­мической жизни и психологического склада, проявляющегося в общности культуры..

…достаточно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией. (С. 296-297.)

Но проснувшиеся к самостоятельной жизни оттесненные на­ции уже не складываются в независимые национальные государ­ства: они встречают на своём пути сильнейшее противодействие со стороны руководящих слоев командующих наций, давно уже ставших во главе государства. Опоздали!.. (С. 304.)

…рабочие заинтересованы в полном слиянии всех своих това­рищей в единую интернациональную армию… (С.310.)

Этим существенно отличается политика сознательного проле­тариата от политики буржуазии, старающейся углубить и раздуть национальную борьбу, продолжить и обострить национальное движение. (С.311.)

…единство нации падает не только благодаря расселению. Оно падает еще изнутри, благодаря обострению классовой борь­бы. (С.328.)

С открытым национализмом всегда можно справиться: его не трудно разглядеть. Гораздо труднее бороться с национализмом замаскированным и в своей маске неузнаваемым. Прикрываясь бронёй социализма, он менее уязвим и более живуч… Но вред национальной автономии этим не исчерпывается. Она  подготовливает почву не только для обособления наций, но и для раздроб­ления единого рабочего движения. (С.331.)

Национальный вопрос на Кавказе может быть разрешён лишь в духе вовлечения запоздалых наций и народностей в общее русло высшей культуры. Только такое решение может быть про­грессивным и приемлемым для социал-демократии. (С.351.)

Итак – принцип интернационального сплочения рабочих, как необходимый пункт в решении национального вопроса. (С.367.)

Вена, 1913 г., январь.

Марксизм и национальный вопрос. (Т.2.)

Принцип самоопределения (наций, – ред.сост.) должен быть средством для борьбы   за социализм  и должен быть подчинен  принципам социализма (с. 32).

15 января 1918 г.

Выступления на III Всероссийском съезде

Советов Р., С. и К. Д. (Т.4.)

х  х  х

Автономия есть форма. Весь вопрос в том, какое классовое содержание вкладывается в эту форму. (С.87.)

Мы предлагаем другой тип автономии, тип автономии обла­стей с преобладанием одной или нескольких национальностей. Никаких национальных курий, никаких национальных перегоро­док! Автономия должна быть советская, опирающаяся на Совде­пы. Это значит, межевание людей в данной области должно пойти не по национальному признаку, а по признаку классовому. Классовые Совдепы, как основа автономии, автономия, как фор­ма выражения воли этих Совдепов, – таков характер предлагае­мой нами советской автономии. (С.88.)

Выступления на Совещании по созыву

учредительного съезда Татаро-

Башкирской советской республики.

10-16 мая 1918 г. (Т.4.)

Национальный вопрос нельзя считать чем-то самодовлею­щим, раз навсегда данным. Являясь лишь частью общего вопроса о преобразовании существующего строя, национальный вопрос целиком определяется условиями социальной обстановки, ха­рактером власти в стране и, вообще, всем ходом общественного развития. Это особенно ярко сказывается в период революции в России, когда национальный вопрос и национальное движение на окраинах России быстро и на глазах у всех меняют своё содержание в зависимости от хода и исхода революции. (С. 155.)

6 ноября 1918 г.

Октябрьский переворот и национальный вопрос. (Т.4.)

Первый вопрос – это отношение к казакам…

Советская власть стремилась к тому, чтобы интересы казаче­ства не попирались…

Казаки же вели себя более чем подозрительно. Они всё гля­дели в лес, не доверяли Советской власти…

Советская власть долго терпела, но всякому терпению бывает конец… Пришлось принять против них суровые меры, при­шлось выселить провинившиеся станицы и заселить их чеченцами.

Горцы поняли это так, что теперь можно терских казаков безнаказанно обижать…

Если горцы не прекратят бесчинств, Советская власть покарает их со всей строгостью революционной власти…

Если казаки не откажутся от вероломных выходок против рабоче-крестьянской России… правительству придётся вновь прибегнуть к репрессиям…

Второй вопрос – это отношение к горцам Терской области…

У каждого народа, у чеченцев, у ингушей, осетин, кабардинцев, балкарцев, карачаевцев, а также у оставшихся на автоном­ной горской территории казаков должен быть свой национальный Совет…

Значит ли это, что горцы будут тем самым отделены от Рос­сии?.. Нет, не значит… Автономия означает не отделение, а союз самоуправляющихся горских народов с народами России. (С.399-402.)

Съезд народов Терской области

17 ноября 1920 г. (Т.4.)

Шовинизм и национальная борьба неизбежны, неотвратимы, пока крестьянство (и вообще мелкая буржуазия), полное нацио­налистических предрассудков, идёт за буржуазией, и, наоборот, национальный мир и национальную свободу можно считать обес­печенными, если крестьянство идёт за пролетариатом, т.е. если обеспечена диктатура пролетариата. (С. 19.)

10 февраля 1921 г.

Об очередных задачах партии в национальном вопросе. (Т.5.)

…деревня является хранительницей национальности… (С.49.)

10 марта 1921 г.

X съезд РКП(б). 8-16 марта 1921 г. (Т.5.)

Советская власть построена так, что она, интернациональная по своей внутренней сущности, всячески культивирует в массах идею объединения… в одну социалистическую семью. (С. 149-150.)

26 декабря 1922 г.

Об объединении Советских республик. (Т.5.)

Национальный вопрос, имеющий в своей основе задачи уста­новления правильных отношений между пролетариатом бывшей державной нации и крестьянством инонациональным, в данный момент принимает особую форму установления сотрудничества и братского сожительства тех народов, которые раньше были разобщены и которые теперь объединяются в рамках единого государства. (С.241.)

23 апреля 1923 г.

ХП съезд РКП( б). 17-25 апреля 1923 г. (Т.5.)

…национальный вопрос может быть разрешён лишь в связи и на почве пролетарской революции… Национальный вопрос есть часть общего вопроса о пролетарской революции, часть вопроса о диктатуре пролетариата. (С.141.)

Это не значит, конечно, что пролетариат должен поддержи­вать всякое национальное движение, везде и всегда, во всех отдельных конкретных случаях… Бывают случаи, когда нацио­нальные движения отдельных угнетённых стран приходят в стол­кновение с интересами развития пролетарского движения… В таких случаях не может быть и речи о поддержке. (С. 142.)

апрель-май, 1924 г.

Об основах ленинизма.(Т.6.)

…национальный вопрос есть по сути дела вопрос крестьян­ский. (С.72.)

30 марта 1925 г.

К национальному вопросу  в  Югославии (Т.7)

Мы строим пролетарскую культуру… Пролетарская по своему содержанию, национальная по форме, – такова та общечеловече­ская культура, к которой идёт социализм. Пролетарская культура не отменяет национальной культуры, а даёт ей содержание. И наоборот, национальная культура не отменяет пролетарской культуры, а даёт ей форму. (С.138.)

…процесс ассимиляции одних национальностей не исключа­ет, а предполагает противоположный процесс усиления и разви­тия целого ряда живых и развивающихся наций, ибо частичный процесс ассимиляции отдельных национальностей является ре­зультатом общего развития наций. (С. 140.)

18 мая 1925 г.

О политических задачах

Университета народов Востока (Т.7.)

Партия исходит из того, что “национальные” и интернацио­нальные задачи пролетариата СССР сливаются в одну общую задачу освобождения пролетариев всех стран от капитализма…(С.27.)

7 декабря 1926 г.

VII расширенный пленум ИККИ. (Т.9.)

…в период победы социализма в МИРОВОМ МАСШТАБЕ, когда социализм окрепнет и войдёт в быт, национальные языки неминуемо должны слиться в один общий язык, который, конеч­но, не будет ни великорусским, ни немецким, а чем-то новым… (С.5.)

2 июля 1930 г.

ХVI съезд ВКП(б). (Т. 13.)

ПОГОЛОВНАЯ    СМЕРТЬ    ОДНОГО,

ДАЖЕ   САМОГО   МАЛОГО   ПЛЕМЕНИ –

ЕСТЬ   БЕССЛАВНЫЙ    КОНЕЦ

ВСЕГО    ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Семен ЛИПКИН

И   ПРОЧИЕ СОВЕТСКИЕ НАРОДЫ

* * *

День 24 января 1919 года вошел в историю российского казачества как начало кровавого геноцида, в результате которого погибли 1.250.000 казаков разного пола и возраста. Сигналом к их массовому истреблению послужило печально знаменитое письмо оргбюро ЦК, подписанное Я.Свердловым… Кровавые репрессии, начатые директи­вой Я.Свердлова, были продолжены во время коллективизации Л.Ка­гановичем…

Известия. 1991. 28 янв.

* * *

17 апреля 1921 года 70 тысяч казаков обоего пола и всех возрастов насильственно депортированы с Северного Кавказа в Казахстан и за Урал.

Всего за годы гражданской войны было уничтожено 1 250 000 каза­ков, не считая женщин и детей, не считая павших в сражениях, как белых, так и красных.

Независимая газета. М., 1991. 12 мая

* * *

…Кубанское дело. 1932-1933 годы. Кубань – зажиточный край, с особенно сильным кулацким сопротивлением. Размеры выселенных – два миллиона человек. Репрессировано, умерло в тюрьмах и расстре­ляно – приблизительно одна четверть. Например, станица Александ­ровская, в ней было две тысячи жителей, а стало – двести.

Из архива Гувера. США

Публикация Натана ЭЙДЕЛЬМАНА

Огонек. 1990. № 28. С. 19

* * *

В 1918-1920 годы, которые приходятся на существование Азербай­джанской Демократической Республики и до объявления Арменией войны Азербайджану, из Армении было депортировано более 200 000 азербайджанцев, в основном, из Ереванской и Зангезурской областей.

Из архива газеты “Азербайджан” (Баку)

Публикация В.РЗАЕВА

Олег ВОЛКОВ

АЗЕРБАЙДЖАНЦЫ

В то время [1928 год] в Бутырке их было около трехсот, ссылаемых на Соловки членов партии мусаватистов. Цвет тюркской -  по-поздней­шему, азербайджанской – интеллигенции… Мне открылся мир неве­домый и своеобразный. Мир небольшого народа, отчаянно отстаивающего свою самостоятельность. Свои традиционные воззре­ния и обычаи дедов.

Когда потом пришлось жить бок о бок с мусаватистами на Солов­ках, я видел, каким сыновьим уважением окружены у них седоголо­вые, как заботливо следят старшие, чтобы никто не был обделен за братской трапезой, как внимательны к тем, кто ищет уединения для молитвы… По ним я мог судить, насколько далеко зашло за минувшее десятилетие одичание русского общества. Как ожесточились характе­ры по сравнению с окраинным народом, куда позднее проникли и где на первых порах осторожнее внедрялись заповеди новой морали.

Смуглый,  почти черный на белизне постели, Махмуд сидит, скре­стив по-восточному ноги. Он рассказывает о своем крае.

Хотя Махмуд был учителем в районном городке, в нем так очевидна слитность с природой.   И чудятся мне в его певучих интонациях приглушенные звуки пастушьего табора, разносящиеся над горными пастбищами и пустынными ущельями его родного Карабаха.

События захлестнувшей Россию революции разливались по Заказказью, наслаиваясь на местные соперничества и национальную рознь. Обстановка эта развязывала руки для сведения счетов между кланами и общинами, для расплаты по старым обидам. Махмуд видел в пресле­довании мусаватистов кровавую расправу с личными врагами став­ленника Москвы Багирова, тогдашнего азербайджанского проконсула.

Скупо рассказывал Махмуд об убийствах в бакинских застенках, о сопровождавших дознания избиениях и пытках. Следы их – темными пятнами, шрамами – были на всем теле Махмуда. Тогда эти наглядные свидетельства возвращения к приемам средневековья еще не уклады­вались в сознании, казались отражением нравов жестокого Востока. Какой-то тамерлановщиной,  немыслимой в новой, Советской России.

Впоследствии пришлось достаточно насмотреться и на примитивно зверские, и на изощренные приемы выколачивания “показаний” на следствиях, да и самому пройти через достаточно мучительные иску­сы…

Но тогда, в Бутырской тюрьме, мне даже трудно было поверить, чтобы говоривший со мной спокойный и так дружелюбно относящийся к нам человек испытал дыбу и недосчитывался зубов, выбитых сапо­гами.

…Обширное сводчатое помещение, где формировали этап, походи­ло на восточный базар. Из камер пригоняли сюда смуглых людей в смушковых папахах, обутых в мягкие кавказские ноговицы, нагру­женных перинами и ковровыми сумками. Было тесно и шумно. При­ветственные возгласы обнимающихся  однодельцев с непривычки звучали оглушительно. Я успел выучить несколько фраз на тюркском языке, мог по складам читать арабские слова. На мои “салам алейкум” приветливо отвечали обступившие меня земляки Махмуда, крепко жали мне руку и сочувственно жестикулировали, давая понять, что друг их друга и им дорог и близок.

Разделенные языковым барьером, мы тем не менее ухитрялись выразить радость по поводу конца тюремного сидения, наивно надеясь на лучшее будущее в лагерях. Мусаватисты твердо верили в обещан­ный им режим политических. Сильные своей спаянностью, они были готовы за него бороться. Среди них были европейски образованные, знающие историю революционного движения политические деятели, испытавшие гонения в царское время. Они ждали чего-то вроде под­надзорной жизни прежних ссыльных…

…На первых порах все мусаватисты были поселены вместе – в один из старых монастырских корпусов, переименованных в роты, – и ос­тавлены в покое. Но такое положение слишком противоречило целям лагеря и настроениям начальства: именно в этот период на смену “кустарничеству” приходила заново разработанная крупномасштаб­ная карательная политика. И мусаватистов попробовали застать врасплох: вывели на двор как бы на поверку и… передали нарядчикам. Произошли свалки и соблазнительные для всей прочей серой скотинки сцены… От лобового наскока пришлось отказаться.

В некую ночь оперативники и мобилизованная военизированная охрана, включая самых главных начальников, переарестовали всех мусаватистов и развезли их… кого куда. И там стали выволакивать на работу. Мусаватистам удалось потаенно снестись. И в один день и час они объявили голодовку по всему лагерю.

Около пятидесяти мусаватистов были оставлены в кремле. На одиннадцатый или двенадцатый день голодовки всех их перевели в палаты бывшего монастырского госпиталя, освобожденные от боль­ных. Врачей обязали следить, чтобы голодающие тайно не принимали пищу; приставили караул, подсылали уговаривать, нащупывали – не найдутся ли раскольники… В общем, начальство тянуло, ожидая ука­заний из Москвы – как поступить с тремя сотнями бунтарей…

…Они лежали молчаливые, сосредоточенные, в каком-то напря­женном покое. Я  пробирался меж коек к моему Махмуду,  всем суще­ством чувствуя на себе пристальность провожающих меня с подушек взглядов – строгих и отчужденных. Большинство мусаватистов было настроено стоять до конца.

Махмуд был все так же приветлив и улыбался, словно и не было гибельного поединка и на душе его – мир и покой. На мои встревожен­ные вопросы он отвечал лишь неопределенным, типично восточным жестом приподнятой руки. Избегая прямого ответа, говорил чуть шут­ливо: “Все в руках Аллаха”, – и решительно отклонял мои передавае­мые шепотом предложения спрятать под подушку кулек наколотого сахара.

В борьбе с бесчестным противником допустимо пользоваться любы­ми средствами защиты – с этим Махмуд был согласен. Но нельзя не делить общей участи, не быть честным по отношению к товарищам.

Пожалуй, по лихорадочному блеску глаз и потрескавшимся губам можно было угадать, что эти так тихо и спокойно лежащие люди про себя борются с искушением отодвинуть вставший вплотную призрак конца. Многим из голодающих, жестоко пострадавших в бакинских застенках, приходилось тяжко – их, изнуренных, покрытых холодным потом, уже крепко прихватила чахотка. Некоторые бредили…

Их все-таки сломили. Обещали – приходил к ним сам начальник лагеря Эйхманс – дать работу по желанию и вновь поселить всех вместе. Тут же принесли еду – горячее молоко, рис.

Само собой – обманули… Знали, что у человека, ощутившего сча­стье перехода на рельсы жизни после трехнедельного соскальзывания в тупик смерти, уже не хватит духа вновь с них сойти. Не поддались лишь староста мусаватистов и несколько его ближайших друзей. Мы с Георгием пытались их уговорить.

- Я решил умереть, – твердо сказал нам староста. – Не потому, что
разлюбил жизнь. А потому, что при всех обстоятельствах мы обрече­ны. Большинство из нас не переживет зиму – едва ли не все больны
туберкулезом. Оставшихся  все равно уничтожат: расстреляют или
изведут на штрафных командировках. На какое-то время спасти нас
мог бы перевод в политизолятор. Да и то… Нас и на Соловки-то
привезли с тем, чтобы покончить с остатками нашей самостоятельно­сти. В Баку мы для них реальные и опасные противники…  Но не стоит
об этом. Мы и наши цели слишком оболганы, чтобы я мог коротко
объяснить трагедию своего народа… -  Он закрыл глаза и долго молчал.
На осунувшемся его лице мы прочли волю человека, неспособного
примириться с отвергаемыми совестью порядками. -  Так уж лучше
так, несдавшимся!

Напоследок он пошутил:

- Я потребовал перевода с острова… в солнечную Шемаху! Случит­ся мимо ехать – поклонитесь милым моим садам, кипарисам, веселым виноградникам…  Прощайте, друзья: таких русских, как вы, мы лю­бим.

Я не помню имени этого героя азербайджанского народа, хотя и не забыл его черты: высокий, смуглый красавец с открытым лбом над густыми бровями и умным внимательным взглядом. Знаю, что был он европейски образован, живал в Париже и Вене.

Вскоре после прекращения общей голодовки его и трех оставшихся с ним товарищей увезли в бывший Анзерский скит, обращенный в штрафное отделение. Все они там один за другим умерли – староста на пятьдесят третий день голодовки. Говорили, будто их пытались кор­мить искусственно и  кто-то из них вскрыл себе вены… Остальные мусаватисты быстро рассосались, потонули во все растущей массе заключенных. О них не стало слышно.

Спустя  несколько месяцев дал знать о себе Махмуд. Я ходил к нему в Севватьево, где какие-то доброхоты устроили его на молочную фер­му учетчиком.

В последний раз, что я его навестил, он, словно предчувствуя, что больше встретиться нам не суждено, проводил меня довольно далеко. Мы шли по укатанной лесной дороге, над головой плыли низкие груз­ные тучи, то и  дело сыпавшие колючей снежной крупой, тут же таяв­шей на земле, – стояли ненастные октябрьские дни. Махмуд вспоминал теплую карабахскую осень, просвечивающие на солнце грозди виног­рада, соседок, собравшихся в его доме перед праздником, чтобы по­мочь перебрать рис для плова… Он крепился, поддакивал высказываемым мною надеждам: “Не может быть, чтобы не пересмотрели приговор, так долго продолжаться не может!” – и зябко засовывал руки  поглубже в рукава овчинной шубенки. Шел Махмуд медленно, чтобы не задохнуться. Мы на прощание обнялись, и я ощутил под руками птичью хрупкость его истощенного тела.

Оглядываюсь на мою длинную жизнь – я это вписываю в 1986 году – и вспоминаю случаи, когда чувствовал свою вину русского, из-за принадлежности к могучему народу – покорителю и завоевателю, перед которым приходилось смиряться и поступаться национальным. Так было и в некоторые минуты общения с паном Феликсом, и много спустя – при знакомстве с венгерским студентом. Но особенно – когда развернулась перед глазами трагическая эпопея мусаватистов: словно и я был участником насилия над слабейшим!..

Отрывок из повести “Погружение во тьму”

Роман-газета, 1990. № 6. С. 16, 27-28

Хасан МУСТАФАЕВ

СКВОЗЬ БЕДЫ, ТРАГЕДИИ И СТРАХ

Очерк-воспоминание

Азербайджанцы в Киргизии. Их, по данным последней переписи, в городе Фрунзе около 3-х, в республике – 17 тысяч. С детских лет мне было известно, что все мои соплеменники, проживающие в горном крае, – враги народа, которым  нет и не может быть пощады. Нас в любую минуту могли выслать в другой регион страны, посадить в тюрьму, расстрелять.

Страх этот над нашей семьей висел до 1959 года – года поступления старшего брата в Иркутское высшее военно-авиационное училище. Факт, сам по себе обыденный, стал для нашей семьи (и не только для нее) равноценным реабилитации. Раз внука врага народа приняли в военное училище, значит, мы уже не враги. Но страх, проклятый страх, был и до сих пор остается в душах наших аксакалов. Феликс  Светов писал, что “самой страшной, разрушительной  нашей бедой, трагедией является страх – чуть ли не мистический, закодированный в сознании, страх панический, нерассуждающий, парализующий мысль, волю, всякий здравый смысл, – ужас” (Литературная газета. 1990. 23 мая).

И свидетелем этого “ужаса” мне часто приходилось быть в детстве, когда отец лебезил перед страховым агентом: угощал его водкой, делал небольшие подарки, чтобы он не донес на нас, что в подворье имеется шесть овец. Иной из них, изрядно выпив, принимал воинственный вид и пускался в рассуждения – дескать, бывшие кулаки вновь ожили, обзавелись скотом. И он об этом обязательно заявит. Дескать, не положено содержать шесть голов овец, положено всего пять.

Отец становился на колени, молил пьяного всесильного страхового агента, чтобы он никуда не сообщал, и объяснял, что до его прихода у нас было, как и положено, пять, но накануне одна матка неожиданно принесла двойню. В конце концов агент уходил от нас, заполучив еще 25 рублей. Они были последние – назавтра, чтобы купить хлеб (в семье девять детей). Спасибо дяде Ермашу, он часто выручал отца, занимал деньги, оказывал другую помощь, поддерживал в трудные минуты, которых было немало. Позже я узнал, что дядя Ермаш тоже из пере­селенных – с Украины.      Царство  ему  небесное, умер недавно,  умерла  и его жена, тетя Поля, доброжелательная, хозяйственная женщина.

Внутренне я укорял отца за то, что он так унижался перед страхо­вым агентом. Я уж не говорю о представителях правоохранительных органов. Да что там милиция! Сотрудник  пожарной  охраны  для  нас  был страшнее пожара. Только теперь сознаю, что унижался отец ради нас, детей, ради защиты семьи, ее хрупкого благополучия. Ведь мы были врагами народа, сам об этом читал в школьном учебнике и слышал в школе на уроках, слетах, собраниях. Всяк волен был распо­рядиться нашей судьбой. Никто из нас, правда, не понимал, за что мы несем наказание, почему нас считают людьми второго сорта – по сей день, ведь мои соплеменники, обвиненные без вины и высланные с родины, пока не реабилитированы, хотя в целом политика 30-40-х годов как будто бы осуждена.

Говорю это не понаслышке. Мне нередко приходилось, как и всем гражданам страны, писать автобиографию – при поступлении в комсо­мол и в партию, в вуз и на работу. И всегда я указывал, что являюсь  внуком кулака. И всегда меня из добрых побуждений заставляли пе­реписывать биографию, не указывая происхождения. Говорили, что так будет лучше. А почему – не объясняли. Теперь вот не могу вразу­мительно объяснить своим детям, почему, каким образом, мы, азер­байджанцы, оказались в Киргизии. А мои земляки-киргизы не могут понять, каким образом и зачем люди киргизской национальности – свыше трех тысяч – оказались в 30-е годы в различных районах Укра­ины.

В поисках ответа читаю различного рода справочные и научные труды, в том числе и  солидное 3-томное издание “Истории Азербайд­жана”. “Крестьяне Азербайджана, – читаю на 377-ой странице, – по собственной инициативе, явочным порядком, стали сгонять кулаков с земли, отбирать у них скот, сельскохозяйственный инвентарь, требо­вать от советских органов выселения кулацких семей. Раскулачива­ние, проводившееся в отдельных случаях в Азербайджане, как и по всей стране, являлось вынужденной мерой, вызванной бешеным со­противлением кулачества колхозному строительству”.

Иду к свидетелям того времени Нариману Бахишеву, Тофику Халилову, Якубу Мустафаеву с просьбой рассказать, как они “оказывали бешеное сопротивление”. В ответ старики улыбаются, а потом хмуро и безнадежно машут руками: мол, все это  вранье чистейшей воды. Просто родители этих людей не были бедняками, хотя и богатыми их нельзя было назвать, так как они не пользовались наемным трудом, не владели обширными земельными угодьями. Брали землю в аренду, обрабатывали ее всей семьей, а десятую часть урожая отдавали земле­владельцу. Собранный урожай зерна, хлопка сдавали по договорным ценам в хлебопекарни, фабрикантам.

Да и что греха таить, наверняка, мужчины не очень-то хотели расстаться с привычным укладом и потому в колхоз не бежали, да, быть может, кое-кого и отговаривали вступать в него. Но вот чего я никак не могу понять, так это, как мог оказать “бешеное сопротивле­ние” колхозному движению шестимесячный первенец моих родите­лей, или  5-7-летние Синейвар и Кагараман. Непонятно мне и участие в антисоветской деятельности женщин. Ведь они в деревне не занима­лись политической деятельностью, за что их-то выслали?!

Правда, есть примеры другого характера. Истории известно, что в Кубинском округе кулаки организовали специальный фонд для борь­бы против колхозного строя, иногда убивали активистов колхозного движения. Так был убит секретарь партчейки селения Салахлы Ка­захского района Шахвелед Калаев, зверски расправились над предсе­дателями колхозов селений Каракенд и Эдилли Нагорного Карабаха. В начале 1930 года в Уджарском районе были  убиты пять колхозников и один комсомолец.

Эти факты широко известны, и, по свидетельству очевидцев, ис­тинные организаторы  антиколхозного движения были расстреляны в местных тюрьмах в те же годы. Правда, очевидцев с каждым годом становится все меньше. Одна надежда на оперархивы, куда путь нам заказан.

Вот почему каждый  раз встречаясь с аксакалами, я интересуюсь тем, как они оказались на земле киргизской. Гостеприимной земле, где потомки “классовых крагов” обрели свою вторую родину.

Как известно, раскулачивание крестьянства проводилось в два эта­па: 1929-1930 годы – частичное и в 1932-1933 – массовое. На первом этапе крестьянских семей пострадало немного. Сужу об этом по сви­детельству очевидцев. Один из них Джангир Рафибеков, кандидат медицинских наук, заместитель декана лечебного факультета Кир­гизского медицинского института. Его деда, Рафибекова Джангира Багир-оглы, уроженца города Гянджа вместе с другими семьями, око­ло 200, выслали в Киргизию в 1929 году.

Род Рафибековых в Азербайджане был довольно известным. Как просветитель вошел в историю Азербайджана Алекпер Рафибеков, в 1889-1919 годы работавший в Гяндже. Он оказывал материальную помощь одаренным детям бедняков в получении образования, был одним из инициаторов открытия турецкой школы в этом городе. Поль­зовался среди гянджинцев исключительным уважением и авторите­том. Умер в 1919 году.

Сын Алекпера Худатбек Рафибеков родился в 1878 году, окончил медицинский факультет Харьковского университета. Возвратившись в Гянджу, он не ограничился врачеванием, а повел большую работу в области культуры. По его инициативе создается общество по изуче­нию наследия азербайджанского поэта Низами (1141-1209), он сам ведет исследовательскую работу, много пишет, например, очерк о Х.Агаеве (1875-1920) в тбилисском ежегоднике (Кавказский кален­дарь, 1916). Когда в 1918 году образовалась Демократическая Респуб­лика Азербайджан, X.Рафибеков занял пост министра здравоохранения, но трагически погиб при невыясненных обстоятель­ствах в 1920. Его дочь, Нигяр Рафибейли (1913-1981) стала известной поэтессой, ее сын, внук Худатбека Анар – видный азербайджанский писатель и общественный деятель. Среди других потомков Худатбека – Акиф Рафиев, зам.министра МВД Азербайджана…

Но вернемся в Киргизию, где Джангира приютили в селе Дмитри­евка, а его родного брата Акифа в Чалдоваре. Только в 1935 году им разрешили встретиться.

Незадолго до войны Акиф Рафибеков с матерью вернулись в Гянд­жу (видимо, тайно), поскольку в 42-ом  их вторично выслали, но уже в Казахстан. Однако Джангира Багир оглы не тронули, и он умер у себя на родине в 1940 году, вдова его умерла во Фрунзе в 1961.

В 1937 году Селим Рафибеков поступил в медучилище (г.Фрунзе) и успешно закончил его в 1939, после чего начал работать фельдшером в Чаткальском районе, затем зав.здравотделом. В 40-м поступил в мединститут и в 44-ом уже в качестве военврача отправился на 3-й Белорусский фронт. Участвовал в штурме Кенигсберга. Сына классо­вого врага Селима Рафибекова за проявленное  мужество в  годы войны наградили орденом “Красная Звезда”, многими медалями. Демобили­зовался Селим Рафибеков в 1946 году, вернулся в Киргизию уже добровольно и многие годы работал главным врачом Таласского обла­стного кожвендиспансера, главврачом Ошского облкожвендиспансера, зав.отделом Джалал-Абадского облздравотдела, а с 1959 по 1979 год – главным врачом республиканской клинической больницы Минз­драва Киргизской ССР. Кандидат медицинских наук, заслуженный врач Киргизской ССР, он награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, медалями. Автор двух монографий и множества научный статей.

Казалось бы, судьба потомков Рафибекова Алекпера сложилась благополучно. Но далеко не всех. Газанфар Рафибеков служил в ар­мии, участвовал в боях, был ранен. И вот в госпитале как-то проронил, что у немцев техника лучше, они действуют более грамотно и органи­зованно, потому у них и потерь меньше. Из госпиталя Газанфара отправили в Сибирь. Освободившись, он закончил мединститут, же­нился на русской, родил сына, жил и работал в Чите, теперь пенсионер.

Фаик Рафибеков живет в Киеве, главный модельер обувной фабри­ки.

И еще один из рода Рафибекова живет и работает в Выборге.

Джангир Селимович Рафибеков, со слов которого я описал историю этой фамилии, представитель третьего поколения, если вести счет с момента выселения, с 1929 года. Живут, трудятся на земле огромной страны потомки азербайджанцев, высланных с родины, не потерялись они, не посрамили родной национальности и на земле Киргизии. “Кир­гизские” азербайджанцы считают, что им повезло, что они попали именно в Киргизию. Их сразу расселили по домам, в лютую  зиму они имели крышу над головой. Никто из них, опять же по свидетельствам очевидцев, не умер от голода, не погиб от холода.

А попали в Киргизию в конце 20-х и начале 30-х выселенцы из Агдамского, Геокчайского, Евлахского, Кюрдамирского, Казахского районов Азербайждана; из Нахичеванской автономной области при­были позже всех – около 10 тысяч человек. В 30-е годы выселялись уже крестьяне – женщины, старики, дети, привыкшие трудиться в поте лица.

Вот дословный рассказ моего отца Мустафаева Якуба Агасы оглы, 1911 года рождения, уроженца села Шакели Агдамского района. В отличие от других очевидцев и свидетелей выселения он отличается немногословием. Почти никогда не рассказывал он нам, детям, о вы­селении, раскулачивании, предшествующем насильственной депор­тации.

Дед мой, Агасыбек одним из первых подал заявление в колхоз. Однако ему отказали как кулаку и обложили непосильным налогом в надежде на то, что он не сможет выплатить налог, и тогда его можно будет арестовать.

Читаю в “Истории Азербайджана” (том 3, страница 360): “Боль­шую роль в деле ограничения и вытеснения кулачества играла нало­говая политика Советского государства, в основу который был положен классовый принцип обложения… Советское правительство усилило в то же время налоговое обложение кулаков. Так, в 1929 году в Азербайджане кулаки платили 32,7 % всей суммы сельхозналога”.

Вспоминаю слова Островнова из “Поднятой целины”: “Так житья же нам нету!.. Налогами подушили, худобу забирают, нету единолич­ной жизни…”

В лето 1931 года дед со своими сыновьями работал день и ночь, чтобы получить хороший урожай хлопка и пшеницы. Труды их оправ­дались: собрали, сдали продналог, да и себе осталось столько, чтобы прокормиться всей семье до нового урожая. Тем не менее повод рас­правиться с ними был найден: Агасыбека обвинили в том, что он якобы снабжает хлебом гачагов (беглецов, скрывающихся от советской вла­сти).

И в один из майских дней 1932 года семью деда и семьи ему подо­бных в считанные часы погрузили в товарные вагоны и отправили на север Казахстана в село Шортанды. Не дали собрать в дорогу ни одежды, ни еды.

То же самое проделали с семьями покойных Искандера Абасова, Джабраила Зарбалиева, Машталгули Кулиева, Бахрама Султанова, Оруджкули Дунималиева, Мамеда Агаева, еще здравствующих Наримана Бахишева, Тофика Халилова, Матлаба Султанова, Гульяра Му­стафаева, Гулу Кулиева, Юсуфа Новрузова, Ибрагима Тагиева, которые рассказывали не только о себе, а и о многих других, ехавших с ними вместе, разделивших беды и страдания ссылки, обживания на новых местах поселения.

В конце мая они прибыли на станцию Шортанды, откуда их вывез­ли еще дальше на север, в степь, и предложили самим строить из наличного материала, на голом месте жилье. К сентябрю построили баню, комендатуру, столовую. Жилье – длинные бараки, разделенные на клетки, в каждой из которых размещалась семья, – осталось на зиму недостроенным. Успели лишь поставить стены и крышу, как ударили труднопереносимые для них, южан, морозы. Люди начали болеть, голодать, умирать.

На сутки каждому выдавали по 400 г мерзлого черного хлеба, который приходилось разрубать топором. Ели мерзлую картошку. Те, что были попроворнее, караулили у комендатуры, дожидаясь, когда охранники будут выбрасывать картофельную кожуру. Добыть ее было нелегко, и доставалась она более сильному.

Первыми умирали старики. В ту страшную зиму умер и мой дед Агасыбек. Затем начался массовый мор. Смерть уносила женщин, детей, подростков. Покойников не могли похоронить по обычаю: зем­ля промерзла, сил продолбить в ней яму не было. Мертвецов склады­вали в одной могиле. За зиму тела примерзли друг к другу, пришлось орудовать ломами. Из “домов”-клетушек покойников выносили не сразу: им, как живым, выдавалась пайка хлеба, и умершие несколько дней “кормили” еще живых. Но обманывать власть удалось недолго. Очень скоро комендант лично проверял все помещения, выявляя по­койников, и худо приходилось тому, кто пытался утаить умершего. Это была страшная зима. В тот трагический год от мороза, голода и болезней погибло 7000 человек…

Оставшихся в живых переселили в городок Кара-Балта, а оттуда в 1934 году часть моих соплеменников переехала в город Кант, да так до сих пор здесь и проживает. Война унесла многие жизни, пали на полях сражений азербайджанцы, призванные из Киргизии. Удивительно – классовым врагам вручали оружие, а домой в Азербайджан не пуска­ли.

Только в колхозе “Новый путь” Кантского района и поныне живет около 300 фронтовиков, воинская доблесть которых отмечена ордена­ми и медалями, но…

Уже после войны, в 1952 году, во время очередной чистки исклю­чили из партии фронтовика Мамеда Агаева, обвинив его в разглаше­нии некоей партийной и государственной тайны. Он имел 17 ранений, награжден за боевые заслуги двумя орденами Боевого Красного Зна­мени, многими медалями, прошел боевой путь от рядового до старшего лейтенанта. Вернувшись в родной колхоз, работал простым пол­ивальщиком. До сих пор весь колхоз гадает, какую-такую тайну мог рассекретить Мамед Агаев?

Трудолюбием, честностью и добросовестностью азербайджанцы в Киргизии старались одолеть официальную подозрительность, свою, заданную властями “второсортность”. Не всегда это удавалось…

Вернемся, однако, к появлению азербайджанцев в Киргизии. Тре­тий по счету этап ссыльных азербайджанцев относится к 37-ому году. Новые сотни тысяч судеб были сломлены в это время. Вот что расска­зывает, например, преподаватель Фрунзенского пединститута рус­ского языка и литературы, кандидат философских наук Имран Меликов.

Отца Имрана Мелика Балага-оглы (1882 года рождения, уроженца селения Кызыл-Агач Масаллинского района Азербайджанской ССР) вместе с женой и тремя детьми, как и другие семьи, выслали в 1937 году в село Эмгекши Казахского района. Состав переселенцев форми­ровался из Талышского, Физулинского, Зангеланского, Агдашского, Сальянского, Ленкоранского районов – всего свыше 1,5 тысячи чело­век.

Мелика Балага-оглы обвинили в том, что он якобы вел антисовет­скую пропаганду. На самом же деле он был просто образованным человеком (владел несколькими языками, в том числе и русским), хорошо разбирался в текущей политике, и  по всей видимости, его оценки происходящего расходились с официальными.

Из Эмгекши их привезли в упомянутый выше колхоз “Новый путь”. Он в те годы имел всего одну улицу, на которой проживали ссыльные, раскулаченные украинцы, латыши, эстонцы, литовцы, русские. Они-то и помогли вновь прибывшим построить барак длиной в 100, шириной в 35 метров – до наступления морозов.

А весной началось строительство добротных домов. Тот самый ба­рак стоит до сих пор. В разное время в нем держали лошадей, свиней. Одно время превратили в кошару. Сейчас используют под склад.

Неподалеку от села протекает река Чу, которую тоскующие по земле предков люди назвали Аразом. По сей день часть реки Чу, протекающую по территории колхоза “Новый путь”, называют Ара­зом.

Только в 1957 году спецпереселенцам, или спецпоселенцам, нача­ли выдавать паспорта и разрешили передвигаться по стране. Желаю­щие могли бы вернуться на родину. Но ни одна семья не вернулась в Азербайджан. Чеченцы, народы Прибалтики, Северного Кавказа, ук­раинцы, русские потянулись в родные места, а мои соплеменники остались. Их здесь сегодня – только в колхозе “Новый путь” – около 7 тысяч. Прижились. Устроили жизнь по-своему. Колхозные села бла­гоустроены, улицы заасфальтированы, сформирована на современном уровне средняя школа, имеется хороший клуб, развита сеть торговых точек, свой медпункт… Словом, колхоз-миллионер. Главные специа­листы – азербайджанцы, начиная от председателя колхоза.

Имран Меликов после окончания Киргизского государственного университета преподает эстетику, историю отечественной культуры и теорию литературы во Фрунзенском пединституте русского языка и литературы. Фарадж Валимамедов работает следователем по особо важным делам при МВД Киргизской ССР, Азизага Алиев – прокурор Октябрьского района г. Фрунзе…

Список этот можно продолжить, но облегченно, с удовлетворением вздохнуть не удается. Как-то не ощущаешь душевного спокойствия и морального удовлетворения. И вот почему.

Мои соплеменники до сих пор считаются изгоями, никто нас не реабилитировал, никто из Азербайджана не проявил к нам внимания и интереса. Ходят слухи, что Президент Азербайджана издал Указ о реабилитации граждан, высланных в свое время по разным обвинени­ям из республики, но видеть этот Указ не приходилось, вполне воз­можно, что слухи порождены народной мечтой о таком Указе.

Два года назад Имран Меликов обратился в Прокуратуру Азербайджана с заявлением о реабилитации родителей. И вот какой ответ (за № 13/4339 от 20 января 1989 г.) он получил: “Сообщаю, что решение о выселении Вашей матери Меликовой Т.А., ее родителей и других членов их семьи, как противоречащие закону, 14 января 1989 г. отме­нено, то есть они реабилитированы. Начальник отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности старший советник юстиции В.А.Чудин”.

А вот выдержка из второго ответа (от 6 марта 1989 г., № 13/11343 за той же подписью): “В связи с Вашим заявлением о реабилитации отца сообщаю, что постановление оперативника НКВД Азерб.ССР от 1937 г. о выселении в административном порядке гр-на Меликова Мелика Балага оглы, 1882 г.рожд., уроженца с.Кызыл-Агач Масалинского района Азерб.ССР вместе с семьей в составе жены и 3-х детей в Казахскую ССР, как противоречащее закону, решением МВД Азерб.ССР от 23.02.89 г. отменено, и дело производством прекращено, т.е. по данному делу он реабилитирован”.

Вот и все. Реабилитирована всего лишь одна семья. А как быть с остальными семьями, которые проживают в двух республиках – Кир­гизии и Казахстане? По неполным данным, в этом регионе живет около 200 тысяч азербайджанцев. Я не скажу, что всех нас душит обида. Отнюдь. Киргизский и казахский народы с пониманием отнес­лись к нашей трагедии, на чужбине мы обрели вторую родину. Пишу это не ради красного словца, объективности ради.

Да и факты об этом свидетельствуют. В последние два десятилетия из Азербайджана в Киргизию уже по доброй воле переехали многие мои соплеменники. Семьи братьев Ахмета и Сархана Агаевых отно­сятся к ним. Здесь братья женились, обрели работу. У Сархана восемь детей. Старший сын Сардар окончил военное училище. Эльхан – же­лезнодорожное училище, стал машинистом. Эльшан плотничает, ос­тальные учатся в школе. Недавно Сархан женил одного из сыновей – Эльхана. Свадьбу сыграли, как положено, по азербайджанским обы­чаям. Звучала наша музыка, и музыканты были свои – потомки спец­поселенцев…

Семья Камарли. В 1956 году старший брат Закира Пашаевича Камарли, Ариф окончил в Москве аспирантуру. Министерство сель­ского хозяйства Киргизской ССР пригласило Арифа Пашаевича в нашу республику, и он работал заведующим лабораторией КирНИИ животноводства и ветеринарии. Затем – замдиректора этого же инс­титута. В 1970 году защитил докторскую диссертацию, в 1982 начал заведовать кафедрой Киргизского сельскохозяйственного института.

Вместе со старшим братом во Фрунзе приехал и Закир Пашаевич. После окончания мединститута поступил на работу в Киргизский НИИ онкологии и радиологии, став с 1986 года директором этого института. Доктор медицинских наук, исследователь в области онко­логической помощи населению, хирург-онколог.

Гариф Искандеров и Гюльоглан Рзаев работают на цементно-шиферном комбинате. Шофер, плотник, рабочий, машинист, торговый работник, строитель, слесарь, преподаватель, врач, служащий, чабан, художник, пекарь, швея, электрик – далеко не полный перечень специальностей, которыми владеют мои соплеменники, высланные в раз­ные годы из Азербайджана. Они пригодились киргизской земле. Как не считать ее родиной? Она и стала родиной, но мы остаемся азербай­джанцами, помним о том, что мы азербайджанцы, и хотя в Киргизии чувствуем себя хорошо, но мы не дома, мы почти дома, мы в гостях у добросердечного, гостеприимного народа. А можно ли бесконечно жить в гостях? Не случилось ли так, что мы обречены на бездомность? Если не мы лично, то наши дети, внуки? Каково им придется через десять-двадцать лет? Кем они будут – азербайджанцами, киргизами, казахами? Наступает время ответа…

Фрунзе, 1990

* * *

Период насильственной коллективизации 1931-1932 гг. в Казах­стане привел к ломке вековых традиций кочевников, резкому разоре­нию народных масс, значительному сокращению поголовья скота, который был главным источником существования. Там, где русские и украинцы перебивались затирухой и лебедой, казахи просто не выдер­живали, – организм скотоводов не был приспособлен к растительной пище. Смерть косила их целыми семьями. От голода погибло 2,5 мил­лиона казахов; чтобы выжить, казахские семьи из последних сил от­кочевывали в Китай…

Известия. 1991. 11 июня

* * *

Еще одна операция. Считается, что после дела Кирова “чистили” только Ленинград. На самом деле, существовало кодовое название всей операции – “Шесть городов”: Москва, Ленинград, Киев, Харьков, Ростов, Одесса, в результате чего на выселение было отправлено около полумиллиона человек.

Из архива Гувера. США

Публикация Натана ЭЙДЕЛЬМAHA

Огонек. 1990. № 28.

* * *

…В середине 20-х были ликвидированы польские национальные районы в Белоруссии. Через десять лет, в апреле 1936 года, Совет Народных Комиссаров принял секретное постановление № 776-120 сс “О переселении, как политически неблагонадежных, поляков из Ук­раинской ССР в Казахскую ССР”. В декабре 1939 года с бывшей польской территории – из западных областей Украины и Белоруссии – офицеров польской армии, полицейских, служащих польской системы управления выселили в Поволжье, Сибирь, Коми АССР и т.д. – около 400 тысяч бывших польских граждан.

Публикация Николая БУГАЯ

Московские новости. 1991. 30 июня

КОРЕЙЦЫ

Борис ПАК

ПОТОМКИ СТРАНЫ БЕЛЫХ АИСТОВ

Очерк

Потомки страны Белых аистов – так издавна названы в древних летописных книгах Востока корейцы. И еще Корею называют страной Утренней свежести, страной Зеленых гор. Принятое название проис­ходит от наименования средневекового государства Коре. Корея – страна древнейшей и богатой культуры. А первые корейские поселе­ния на территории Дальнего Востока относятся к У-У1 векам нашей эры, о чем свидетельствуют древние захоронения, найденные архео­логами. Переселившись, корейцы сохранили свой быт, свою культуру. Это сказалось и на типе жилищ – фанз, и на выращивании традицион­ных сельскохозяйственных культур, на обычаях и в одежде.

…По древним корейским поверьям, есть восемь напастей – потоп, пожары, войны,  мор,  иссякание  источников питьевой воды, холод, жара, междоусобицы. Но есть и девятая – не менее страшная…

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОД

Встань, народ мой! И в скорбном молчании, стой!

В этой скорби тебе не до речи.

Вечной болью клокочет

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ!..

Он останется в сердце -

Навечно!

Каждой ночью ежовцы врывались в дома.

Шли аресты повальные; сеялось горе!

На страну надвигалась тюремная тьма.

И объял жуткий страх

И деревню и город.

Произвол недоверия шел из Кремля.

На соседа сосед доносил, как предатель.

От насилья и крови стонала земля.

Но судить продолжал всех сам “вождь-председатель”!

Он обдумывал план, как на стыке границ,

Разом всех поголовно – корейцев,

Чтобы не было схожих с японцами лиц,

Ликвидировать как иноверцев.

Помнишь Родину предков? Наш Дальний Восток?

Шум прибоя? Цветение риса?

Помнишь страшный Указ, -

Наших бед всех исток, -

Как корейцам сказали:

“ВСЕХ ВЫСЛАТЬ!!!”

Мать кричала: “ЗА ЧТО?!

- Не могла все понять, -

ЗА КАКУЮ ПРОВИННОСТЬ И ГРЕШНОСТЬ?!”

Лучше б нас приказали тогда – расстрелять,

Эту правду снести было б легче!

Весть жестоко разила людей наповал.

Разом люди, как призраки, стали.

Кто не верил приказу и негодовал,

Того мигом власть убирала.

Мать ослепла от слез.

Просит бога: “Прости!

Как отца могилу забуду?!

Как мне эту святыню оставить?! Уйти?!

Кто же в День поминальный ходить сюда будет?!”

Гонят к станциям нас днем и ночью, как скот,

На телегах, волах и машинах.

Как нам было дома покидать нелегко!

Кто страданья опишет картину!

Рис поникший грустит без крестьян на полях.

От тоски воют псы безысходно, как люди.

И вокруг, словно в трауре мрачном, земля.

И у всех лишь одно:

“ЧТО ЖЕ С НАМИ-ТО БУДЕТ?”…

Нас от моря в пустыню ведет долгий путь.

Караулом столбы вдоль дорог провожают.

Паровозы надрывно ревут: “НЕ ЗА-БУДЬ!”

И мы, плача, с родимых земель уезжаем.

…В малярийном бреду “Омони”  – я кричу.

Как я паби   хочу вместо черствого хлеба!

Как домой я хочу!

Как домой я хочу!

Как хочу я домой под родимое небо!

Но действительность наша суровой была.

Круто все повернула и резко.

Жизнь зажала нас так,- свой язык отняла,

Знать заставила – русский, узбекский…

До сих пор паровозы во снах все гудят.

Сталинисты безжалостно высланных гонят.

Эшелоны акулами строятся в ряд,

Прямо в чрево глотая нас серых вагонов.

Позже немцев Поволжья свезли в Казахстан.

К нам же  – крымских татар, турков-месхов, чеченцев.

Каждый крышу нашел здесь и личностью стал.

И никто здесь не стал иждивенцем.

Мы спасали себя и детей, как могли.

Все снесли мы стоически – ссылку и голод.

Пережили фальшивое солнце земли .

И с надеждой мы держим в руках Серп и Молот.

Я – кореец по паспорту и по крови.

Но лишь русским одним я владею.

От корейца остался – один внешний вид:

Я культуры своей не имею!

Вечно раной кровавою сердце болит

За лишенья, позор и невзгоды.

Кто ответит за этот сплошной ГЕНОЦИД,

ЗА РЕПРЕССИИ ПРОТИВ НАРОДОВ!

Слышу с детства щемящий мотив Ариран ,

И далекой нахлынули юности грезы:

Как родной свой язык я учу до утра!

И дыханье сдавили мне горькие слезы.

Встань, народ мой! И в скорбном молчании стой!

В этой скорби тебе не до речи.

Вечной болью клокочет

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ! -

Он останется в сердце – навечно!

Мы должны всенародно судить, как ВРАГА,

КУЛЬТ   КОМАНДНОЙ  СИСТЕМЫ,

Что  СТАЛИН  построил…

С самого начала превращения “желтокожих азиатов-корейцев” в советских корейцев забыли о принципе политики – принципе равнопра­вия наций, принципе предоставления равноправной нации самостоя­тельной национальной государственности.

Осенью 1937 года к советским корейцам применили новый прин­цип политического решения их национальных нужд: под предлогом укрепления государственных границ их поголовно выселили с наси­женных мест, превратив трехсоттысячную массу “этих корейцев” в изгоев. Так растоптали гордую память шеститысячной корейской ар­мии под командованием легендарного главкома Н.А.Каландаришвили, так была поругана светлая память первой большевички среди кореянок Александры Петровны Ким-Станкевич, погибшей в 1918 году на посту наркоминдела ДВК от рук белогвардейцев по требова­нию японских интервентов.

Как не вспомнить вещие слова предостережения Ленина о том, что при проведении национальной политики партии коммунисты – обру­севшие инородцы порой бывают похлеще великоросса-шовиниста. Азиофоб-шовинист Сталин, не менее оголтелые подлецы (к послед­ним я применяю определение Ленина) из его окружения пустили в ход неслыханные изуверства насильников. Еще задолго до выселе­ния всех коре